Кто эти люди, которые не пишут про горькую участь сирот, а берут и усыновляют детей

Екатерина, директор по развитию Автомобильного холдинга

Усыновила Даню (5 лет), Леру (5 лет)

Как оказалось, пример Романа Авдеева, крупнейшего акционера Московского кредитного банка, который с удовольствием рассказывает о своих 19 приемных детях, единичен. Усыновление — деликатная сфера, и мало кто из представителей петербургского бизнес–сообщества решился говорить об этом открыто. Многие из бизнесменов, усыновивших детей, после долгих размышлений все–таки отказывались от встречи. А те, кто согласился, попросили не указывать их фамилии. На всякий случай. Чтобы не навредить.

С Екатериной мы разговариваем во французской кондитерской на канале Грибоедова. По первому впечатлению и не скажешь, что она топ–менеджер, скорее преподаватель вуза. Екатерина говорит искренне, периодически останавливается, чтобы подобрать верную мысль. А о самых личных моментах рассказывает так, как будто пережила это только что.

Почему решила взять ребенка. Я начала заниматься волонтерством без всяких мыслей об усыновлении, стала участником проекта создания интернет–портала по усыновлению детей–сирот Ленинградской области, который делают "Петербургские родители". Начала ездить по детским домам и поняла, что так, как я жила раньше, жить теперь не смогу. И пришла мысль — я могу усыновить ребенка. К тому времени я уже не была замужем и думала о том, что якобы одиноким родителям не положено усыновлять, но оказалось, что это мои заблуждения. К 40 у многих людей появляются вопросы о смысле всего происходящего: вот дочь выросла, образование получила, есть стабильная и оплачиваемая работа, карьера состоялась. А ради чего все? Начинается поиск ответа. Я ответ нашла, взяв в семью ребенка, от которого мать отказалась еще в родильном доме.

Первая мысль об усыновлении появилась в октябре, а в марте мой малыш был уже дома. Меньше полугода это все заняло. Два месяца я созревала — пыталась для себя понять, могу ли я принять такое ответственное решение, пыталась все взвесить: потому, что я одна, помощников у меня нет, работы много, мне уже не 25 и прочее.

Я не выбирала ребенка. Я человек верующий и молилась, чтобы Господь привел меня к моему ребенку. Так и случилось. Собрав все документы, за сыном я поехала в один из домов ребенка в Ленинградской области, я сердцем знала — мой сын там. Когда мне принесли малыша, первая мысль была: какой страшненький, неужели мой? Познакомилась с медицинской картой, скудными сведениями о биологической матери, согласие подписала сразу. Через несколько дней приехала навещать, нянечка за ручку выводит ко мне нереального красавца. Я говорю: "Это не мой, мой страшненький и еще не умеет ходить". А нянечка говорит: "Ваш. Наши дети очень меняются, когда их начинают любить".

У меня не было помощников — первые 6 месяцев я была неотлучно с ребенком. Это сложно. Ребенок, живущий с самого своего рождения в системе, очень сильно отличается от сверстников. Бесконечные детские истерики, крик, неврозы, отказ от еды, которые логически объяснить было невозможно. Слава Богу, неотложных медицинских проблем, требующих немедленного решения, не было, у ребенка шел тяжелый процесс адаптации. Адаптации были и у меня, я как бы оказалась в изоляции от внешнего мира, один на один с малышом, переживающим тяжелейший эмоциональный кризис. В один момент это напряжение достигло апогея, и меня спасло только бегство на море, мы с сыном почти на месяц уехали на море по горящей путевке.

Потом я поняла, что могу взять в семью еще ребенка, ведь одному ребенку расти в семье неправильно, и у моего сына появилась сестренка–двойняшка. Я начала собирать документы в предчувствии чего–то, думая о девочке младшего школьного возраста, сыну же на тот момент было 4 года. Мне виделась помощница, в чем–то мамина подружка… А потом ее встретила. Ее возвращали из приемной семьи, я об этом узнала от психолога. Девочка могла получить тяжелейшую психологическую травму, если бы ее вернули в систему. Но этого удалось избежать.

Они очень дружны с братом, они "двойняшки" и очень переживают друг за друга, хотя и ссоры, конечно, случаются. Они приняли друг друга на ура и очень тепло. Сразу сказали — мы брат и сестра. Практически не было ревности, которой я боялась. А Данила сразу сказал — я ее брат и защитник.

Работа раньше составляла основную часть моей жизни. А теперь в ней все сбалансировано и уравновешено. Думаю, мне из работы помог очень сильно опыт коммуникации с людьми. Я быстро нашла единомышленников среди других приемных родителей. Мы помогаем друг другу — и эмоционально, и советами, и детскими вещами. Это здорово облегчает жизнь.

Мои занятия благотворительностью совпали с работой. Наша компания длительное время была спонсором проекта по созданию интернет–портала по усыновлению "Дети ждут", оказывала адресную помощь детям–сиротам Ленинградской области. Я участвовала в координации проекта, принимала участие в поездках в детские дома, искала новых спонсоров, помогала конкретным детям, выпускникам детских домов, привлекая своих друзей.

Эта инициатива совместная. Тут сошлись мой интерес и понимание руководства, которое считало, что социальный проект компании нужен. Один из акционеров компании, возвращаясь из командировки, открыл глянцевый журнал, где была статья о современных формах социальной рекламы крупных корпораций. Пример — акция производителя детских подгузников: покупая упаковку подгузников, покупатель становился участником программы поддержки вакцинации африканских детей. Он мне сказал: "Смотри, как круто. Это же и реклама, а тем не менее это здорово". Появилась мысль сделать что–то подобное и у нас. Так родился наш проект: все клиенты наших сервисных центров, обслуживая у нас автомобили, становились участниками акции. А часть денег за сервисное обслуживание перечислялась в пользу социальных проектов.

Мы достаточно быстро нашли партнера, им стало общественное движение "Петербургские родители". Мы информировали клиентов, что, сдавая автомобиль на сервис, они становятся участниками проекта, и давали всю информацию. Клиенты, конечно, не переплачивали — это компания передавала часть прибыли на благотворительность. Однако, получив информацию, люди могли и сами стать участниками того или иного проекта лично.

Получился интересный мощный проект, в конкурсе PROBA–IPRA Golden World Awards он был признан лучшим социальным PR–проектом 2010 года.

В детских домах финансирование и штат очень сильно зависят от количества детей. Для того чтобы учреждение функционировало, в нем должно быть достаточно воспитанников. Зачастую детей "придерживают", пугая кандидатов в приемные родители разными страшилками о наследственности, генах, смертельных диагнозах и пр. И неопытных родителей, впечатлительных это может сильно испугать. Бывает и так, что сотрудникам по каким–то признакам не понравился приемный родитель. Семья не очень состоятельная или родитель–одиночка… Скажем: мы вот хотели отдать его блондинке, а пришла брюнетка. Я утрирую, конечно, но это случается. В любом случае, каким бы хорошим ни был дом ребенка или детский дом, но никогда он не сможет дать ребенку то, что сможет дать ему семья.

Андрей, генеральный директор компании

По строительству и реставрации

Взял под опеку Александра (9 лет), Анастасию (11 лет)

С Андреем мы встречаемся в его офисе. Несколько помещений в промышленном поясе недалеко от Обводного канала, на стенах — дипломы и благодарности. "У нас есть 25 минут. Достаточно?", — спрашивает он. Андрей говорит коротко, по делу, не пускаясь в излишние подробности. По нему видно: взять детей под опеку — это не просто импульсивный шаг, а очень четко выверенное и взвешенное решение.

Как у многих, когда старшие дети вырастают, возникает некая пустота, которую хочется чем–то заполнить. Старшим детям к тому времени уже было по 14 лет. На душе стало немного пусто. Одновременно с этим моя жена стала плотно общаться на родительском форуме Littleone и ездить по детским домам в Ленинградской области. Она увидела, в каких условиях содержатся дети. И стала думать о том, что если есть возможность хоть как–то помочь, усыновить, вытащить из среды, то это будет хорошо. Это и стало главным мотивом оформить опеку. Она долго ездила, возила помощь. В конце концов нашла того, кого взять. Обычно хотят взять совсем маленьких детей. Но у детей постарше нет шансов получить ни опеку, ни семью. И мы сознательно не брали маленьких детей.

Мы сознательно взяли брату и сестру, вдвоем. Моя жена видела много детей в детских домах, они всегда рады тем, кто приезжает. И совершенно случайно она один раз приехала и сказала, что встретила тех, кого можно было бы усыновить. Они к нам раз в месяц, раз в 2 недели полгода приезжали в гости. А потом жена предложила им взять опекунство над ними. Именно опекунство — нужно быть честными. Никто в таком возрасте не может заменить отца и мать.

Старшие дети, конечно, ревновали. Раньше они были единственными, а сейчас появился еще кто–то. Конечно, они ревновали, но это постепенно сходило на нет. Спустя 3 года это совсем исчезло. Это проявлялось во всем. Например: "Это моя куртка, но я ему ее не дам, мне ее покупали". Мы беседовали со старшими детьми, объясняли, что это не какая–то блажь. Говорили, что у них есть все условия для роста, жизни, учебы. А у этих детей нет ничего.

Учеба стала самой главной проблемой — дети учились в школе в области с понятным уровнем обучения. Под Бокситогорском, в небольшом поселке. А здесь они пришли и стали учиться в английской гимназии. Когда так сильно меняется уровень, им становится объективно сложнее учиться. Сложно до сих пор — их приходится заставлять это делать, им сложно сосредоточить внимание, когда есть столько развлечений, телевизор, компьютер. Мы много говорим о том, что они будут делать, когда вырастут. Например, когда мы беседовали с ними о том, куда они пойдут учиться, я шутил: "А что вы не пойдете на олигархический факультет?" Они спросили — а что это такое? Я говорю: "Там олигархов готовят". Я некоторое время не говорил, что это шутка. А когда они пришли и спросили, что нужно для того, чтобы туда поступить, я сознался.

О "законе Димы Яковлева". Число семей, которые усыновляли детей из детского дома, — их как было определенное количество, так и осталось. А дети, которые остаются в детских домах, зачастую нездоровые, с какими–то отклонениями, у них был единственный шанс — уехать за границу. И этот закон обрекает их на смерть. Что может получить ребенок в детском доме, где за ними следит одна нянечка с зарплатой 5000 рублей? Им некуда ходить, и они сидят в своих манежах, как в маленьких клетках. Я не верю в то, что государство может что–то улучшить в этой области. Если государство будет платить какие–то серьезные суммы родителям, которые взяли бы детей под опеку или в семью… Я не думаю, что это правильно. Если у взрослого человека появляется материальный стимул взять ребенка, это неправильно. Это же зависит от порыва души, вот что важно. Если за это будут платить деньги, то мы можем столкнуться с тем, что люди меркантильные будут брать к себе детей.

Вероника, экс–руководитель Благотворительного фонда

Усыновила и взяла под опеку восемь детей

С Вероникой мы говорим по телефону. Выработанная аргументация, четко выверенные примеры, полная открытость для разговора. Кажется, что говоришь больше не с мамой с кучей детей на руках, а с руководителем благотворительного проекта, у которого уже давно выработана твердая профессиональная хватка в своем деле.

Да, восемь детей. Принимать в семью детей я начала 17 лет назад. Я на тот момент работала в детском доме, и первой моей приемной девочкой была воспитанница этого дома. Я не планировала никого брать, но после того, как я уволилась, девочка сама проявила инициативу. Ей на тот момент было 17 лет. Она пришла ко мне сама — в один момент я ее встретила у своего дома. Вторая девочка — я с ней плотно работала в рамках благотворительного проекта, привязалась и уже других вариантов для себя не рассматривала. Третья девочка была подругой второй. С четвертой я познакомилась в больнице, у нее было онкологическое заболевание. Потом две двойняшки — я по работе с ними познакомилась. С ними была некрасивая ситуация — одна девочка уже начала ходить в гости в семью, и их пытались разделить. Вторая конечно же по этому поводу очень сильно переживала. И только своего самого последнего ребенка я взяла сознательно.

Вы не поверите, но до самой последней своей девочки я ни за кем не шла сознательно. Все пришли в мою жизнь сами. Первые четверо — уже достаточно взрослыми, потом двойняшки 2,5 лет. Я с ними сталкивалась по своей работе, по жизни, и для меня лично не оставалось никаких вариантов.

Конечно же я многое знала — как усыновлять. Держала руку на пульсе законодательства. И я кручусь в области приемных семей города и знаю многое из своей работы и практики. Есть друзья, приемные семьи, с которыми мы дружим, есть друзья друзей. Это вопрос, который звучит постоянно, люди приходят с разными проблемами, и это очень сильно помогло.

Я не поддержу никаких мифов, ни по поводу сбора документов, ни препон со стороны чиновников у меня не было. У меня были сложности с принятием в семью двойняшек, потому что учреждение отказывалось их отдавать из– за того, что на одну уже были виды у сотрудницы. Конечно, были и официальные отказы на мое заявление, но в целом юридические вопросы преодолеть достаточно просто. Если ты знаешь, что ты этого хочешь, то все получится.

Воспитать восемь детей можно. Семья — это живой организм. Нет никаких правил, по которым могли бы жить все. Конечно, есть некие социальные правила, которых придерживается общество. Но в каждой семье есть свой устой, уклад. У меня очень разновозрастные дети — старшему уже почти 30 лет, а младшей — 5 месяцев. Конечно, старшие помогают с младшими. Понятно, что мне одной, в разводе, такая история была бы не под силу. Но поскольку это живой организм, который принимает к себе нового члена, то все активно начинают о нем заботиться. Если в семье все благополучно, то так и должно быть. Старшие могут сходить в магазин, что–то купить, помочь в быту, работают и участвуют посильно.

Если я скажу, что старшие дети новоприбывшему аплодируют, я вас обману. Но это решение они принимают вместе со мной, они понимают его значимость. Но, когда ребенок появляется в семье, они, конечно, проходят новый курс адаптации, испытывают ревность к новому члену семьи, к новой доле обязанностей, к новому распределению ролей в семье. Это, конечно, весьма напряженные периоды для всей семьи. Мы собираемся все вместе, обсуждаем, взвешиваем все за и против. У нас всегда одно большое "против" — это нехватка пространства. Старшие мне всегда говорят — а куда? Это единственный аргумент против. Еще старшая дочь говорит: "Мама, а ты не пытаешься спасти всех?" Но это она больше не всерьез.

Я не могу сказать вам, что это легко и просто. Более того, когда меня спрашивают — не взять ли, я отвечаю: не взять. Я не рекомендую. Не потому, что я себя считаю сильной, а всех остальных — слабыми. Дело в том, что это достаточно серьезный шаг. Принять в семью ребенка — это не шутка. Оформить документы и пойти забрать — это практически ни о чем, это не вопрос. А вопрос в том, как пройти адаптацию, сродниться с ребенком, жить с ним, срастись и как его сделать участником своей жизни.

Мотивация людей осчастливить сиротинку, помочь выжить — это все утопично. Это мотивация, о которую люди ударяются. Это они сидят на кухне и думают, что надо спасти сиротинку. Идут, выбирают. А сиротинка же никого не выбирает, не просится, а, попадая в семью, испытывает жесточайший стресс и травму. Очень часто люди к этому попросту не готовы. И это даже при том, что школы приемных родителей сейчас обязательные. Но кандидаты в родители воспринимают это как некую препону, которую нужно побыстрее пройти. Да, школы приемных родителей не всегда качественны и не всегда готовят так, как надо. Но это очень серьезная история — нет ничего страшнее, чем повторный отказ от ребенка, его возврат в учреждение.