Эпохи характеризуются не только господствующими политическими взглядами и отличиями в одежде, фасоне причёсок, пищевых привычках. В разные исторические периоды с ума тоже сходят по–разному. О поведенческих девиациях четвертьвековой давности и тех, что привлекают внимание специалистов сегодня, рассказывает психиатр, доктор медицинских наук Анна Васильева.
Для начала предлагаю вернуться на четверть века назад. Чем был примечателен 2000 год в психиатрии с точки зрения характерных для периода диагнозов?
— Наступление 2000 года, безусловно, будоражило умы тревожно настроенных людей, и фиксировался всплеск магического мышления, как я бы это назвала. С одной стороны, было ощущение, что до начала нового тысячелетия (которое по факту начиналось только через год, но кого это волновало) нужно успеть переделать все дела, с другой — существовало внутреннее ожидание каких–то невероятных катаклизмов. Часть людей не справилась с этим стрессом, и мы наблюдали волну завершённых суицидов, причём у разных групп психически больных. Это могли быть и пациенты с шизофренией, у которых наступление нового тысячелетия имело такую бредовую переработку, и, скажем, достигаторы.
Существуют ли закономерности,когда разным историческим периодам соответствует свой характерный набор психических расстройств?
— Да, мы активно изучаем вопрос, как меняется картина психических расстройств, как меняется содержание тревожных, депрессивных, бредовых переживаний, что люди в разное время, например, видят в приступах белой горячки. Сейчас, скажем, никто чертей не ловит.
Психиатр, доктор медицинских наук Анна Васильева
Не могу не спросить, а кого тогда?
— Сейчас это могут быть милиционеры, инопланетяне. Веяние времени. И мы видим, что в объективно тяжёлые времена распространены грубые психические расстройства типа истерических припадков. А в благополучные все боятся, условно говоря, умереть от инфаркта, это называется кардиофобия, и симптоматика никак особо не бросается в глаза. Можно сказать, что 2000 год был переходным от тяжёлых девяностых к благополучным нулевым. Сейчас снова всё наоборот — наш любимый 2007–й нам никто не вернёт.
Но ведь есть мнение, что в период кризисов люди меньше болеют. Или в психиатрии по–другому?
— Процент заболеваемости действительно меньше, потому что человек мобилизует все свои ресурсы и выживает. Но за это будет тяжёлая расплата, потому что как только стресс закончится и человек выдохнет, то вот тут жди второй волны. Собственно, так работает посттравматическое стрессовое расстройство. Почему называется посттравматическим? Потому что оно не возникает в момент самой травматической ситуации. Ситуация заканчивается, есть латентный период, и потом, когда приходит осознание всего ужаса произошедшего, у человека начинается расстройство.
Какой спектр психиатрических проблем характерен для нашего времени?
— Это широкий круг тревожных расстройств и прежде всего генерализованная тревога, когда у человека ничего плохого не произошло, но он боится, что в любой момент может что–то случиться или он чего– то не просчитал, где–то там беда притаилась. Потому что наше время — это время гиперконтроля: пришёл на почту — предъяви паспорт, пошёл в театр — предъяви паспорт и так далее. Плюс к этому мы фиксируем определённый дефицит социальных навыков у довольно молодых людей, которые не ходили самостоятельно с друзьями из школы домой, не ездили в пионерлагеря. К этому добавляется объективно возросший уровень материального благополучия, когда вопрос содержания себя не стоит особенно остро. Поэтому возникают такие формы обломовщины XXI века, как явление хикикомори — взрослые люди, которые живут за счёт родителей и контактируют с миром только через интернет. Раньше такие личности убегали в мир фантазий, но теперь появилась Сеть и этот мир материализовался — в нём можно жить, а родительская кредитка и службы доставки позволяют вообще не контактировать с реальностью.
Но интроверты и просто нелюдимые люди ведь были всегда — в чём отличие?
Замкнутые люди, которые не любят общаться, скорее всего, не будут сидеть дома в интернете и чувствовать себя несчастными, а пойдут работать сторожем на отдалённый склад или геологом в таёжную экспедицию, наконец, построят уединённый дом в лесу. У них есть нелюбовь к общению, но при этом есть и понимание, что должен делать человек во взрослой жизни. Феномен современных цифровых отшельников состоит в том, что они на самом деле остро нуждаются в социуме и признании с его стороны. Они хотят его, но не знают, как получить, и не желают ничего для этого делать.
Поэтому они пристально следят, например, за известными блогерами, к числу которых хотели бы принадлежать. На самом деле это не попытка убежать от мира, а неготовность к последовательному достижению результата. Отсюда и разочарование в жизни — надо всё и сразу.
В целом это ответ на что?
— На гиперопеку, дефицит опыта общения со сверстниками, отсутствие требований и ответственности, потому что они спокойно относятся к паразитарному образу жизни. И следствие стиля воспитания, который называется «демократическое попустительство», расцветшего за последние 25 лет. Когда родители общаются с детьми на равных, что в целом противоестественно, потому что родитель, безусловно, может и должен чутко реагировать на потребности ребёнка, но взрослый — это не ребёнок. Он носитель правил, норм и требований, хотя не всегда приятно быть в этой роли.
Насколько проблема хикикомори актуальна для России?
— Я думаю, для того чтобы ответить на этот вопрос точно, надо сначала определиться, какой у нас в России процент среднего класса. Просто потому, что в бедных семьях хикикомори не появляются. Это такая оборотная сторона материального благополучия, к которому мы все стремимся. Феномен был описан в Японии еще в 1990–х, оттуда же и название. В японском языке был подходящий иероглиф с буквальным значением «пребывание в уединении». Потом исследования зафиксировали его в португалоговорящих странах. Сейчас явление особенно заинтересовало специалистов, потому что появились новые возможности для исследований: соцсети и искусственный интеллект с алгоритмами машинного обучения, позволяющий быстро собрать в открытых источниках большие массивы однородных данных. Анализ соцсетей вообще такая новая форма социального слушания, когда мы можем наглядно представить, что людей беспокоит и о чём они говорят за пределами наших кабинетов. Как видно из таких исследований, Россия здесь не отстаёт от остального мира.
Вам не кажется ироничным, что цифровая реальность таким образом является и источником болезни, и инструментом её изучения? Плюс к этому интернет и социальные сети, создававшиеся для того, чтобы расширить возможности общения, становятся причиной добровольной изоляции...
— Это нормально. Отношения с другими людьми также являются источником болезни и источником излечения, даже если нет цифровой реальности. Человек заболевает в группе и может быть излечен при помощи групповой психотерапии. Или взять лекарства. Опиаты, которые были синтезированы для того, чтобы победить боль, способны привести к разрушению личности и смерти. В медицине это называется дозозависимым эффектом.
Возвращаясь к хикикомори — всё–таки, если говорить на айтишном сленге, это баг или фича? Патология или особенность? Ведь если у родителей есть возможность детей содержать, а им нравится жить в своём мире — разве это плохо? Может быть, это вообще новый тип, человек будущего, житель цифровой реальности?
— Всё было бы хорошо, если бы, находясь там, люди были счастливы. Проблема в том, что они несчастны. Их цифровая реальность ещё более жестока. Она постоянно декларирует, что надо к чему–то стремиться, куда–то развиваться, и у хики это вызывает сильный дистресс. Кажется, я не соответствую этому прекрасному обществу, в котором я живу, где у какой–нибудь инстасамки постоянно что–то происходит. И это становится почвой для развития тревожного расстройства, когда человек не вписывается в те стандарты, которые ему навязывают. Потому что эти стандарты неестественны, придуманы, смоделированы. Им в большинстве случаев просто невозможно соответствовать.
Если в 2000 году, чтобы хорошо себя чувствовать, человеку, как правило, было достаточно быть нормальным, то в 2025 году надо непременно быть особенным. Наблюдение за другими особенными, когда ты не можешь стать таким же, приносит сильный дискомфорт.
Я правильно понимаю,что в основе патологии лежит подглядывание, которым сейчас пронизано информационное поле:прямые эфиры,рилсы незнакомых людей,кино,которое тоже идёт по этому пути, взять ту же "Вышку" и множество подобных фильмов?
— Человеку свойственен вуайеризм, это ещё Фрейд утверждал. В нас как бы встроено стремление к наблюдению за жизнью других. Помните, в британских сериалах про викторианскую эпоху часто бывают такие персонажи — наблюдатели за птицами? Это было очень распространено в XIX и начале XX века. Притом что никакого хозяйственного смысла в таком занятии не было. Нам нравится подсматривать, и лучше не открыто, а через щёлочку. Интернет предоставляет бесконечное число вариантов подсматривания, и наши инстинкты на это откликаются.
К каким последствиям может привести такой на первый взгляд безобидный уход от реальности? И какова терапия?
— Недовольные и несчастные люди больше склонны к употреблению психоактивных веществ. Также они удобная жертва для промывки мозгов, не важно, речь о мошенниках или тоталитарных сектах. Терапия, естественно, тоже возможна. Это прежде всего обучение человека пошаговому достижению цели и формирование понимания того, каким образом он должен её достичь. Конечно, здесь есть сложность: эти пациенты очень хрупкие, а здесь им приходится вытерпеть дискомфорт. Когда родители всё время шли тебе навстречу, для тебя дискомфорт — незнакомая вещь.
То есть хикикомори — это вовсе не философы, решившие удалиться от мира, а своеобразные читтеры, которые мечтают получить от жизни всё и сразу обходным путем?
— Пожалуй, да.
