Юлия Галкина news@dp.ru Все статьи автора
25 апреля 2015, 12:52 1997

Можно ли противостоять люмпенизации и гуманизировать "спальные районы"

Фото: Кузярин Анатолий/ТАСС

Словосочетание "спальные районы" вызывает исключительно негативные ассоциации. "ДП" решил разобраться, можно ли противостоять люмпенизации и гуманизировать эту огромную часть города, отняв у машин общественные пространства.

Понятие центра в Петербурге размыто: есть границы официальные, и есть ментальные. То, что считают центром сами жители, не менее важно, чем нормативные, бюрократические определения. Так, исторический центр Петербурга как объект всемирного наследия из списка ЮНЕСКО — это не только центр как таковой (Центральный и Адмиралтейский районы), но и некоторые пригороды, а также совсем неочевидные объекты вроде Колтушской возвышенности, проходящие под грифом "связанные с центром группы памятников".

Чем обернется для Петербурга бум миниатюрных квартир в домах-путинках

Чем обернется для Петербурга бум миниатюрных квартир в домах-путинках

5226
Юлия Галкина

Студентка департамента социологии Высшей школы экономики в Петербурге Анна Трофимова проводит исследование, пытаясь выяснить, что подразумевают под центром сами горожане. Анна показывает карту города: красными квадратами отмечена территория, которую респонденты наиболее часто указывали как центр. Фактически она совпадает с участком Невского пр. от Садовой ул. до Дворцовой пл. Васильевский остров или Петроградскую сторону респонденты в понятие центра не включают. Главные объекты центра, по версии респондентов Анны, — это Зимний дворец и территория вокруг него, Исаакиевский собор, Адмиралтейство, Гостиный Двор и Дом Зингера. "Во–первых, выяснилось, что чем дольше человек живет в Петербурге, тем шире у него центр, — комментирует Анна Трофимова. — Во–вторых, основой центра является Невский пр. от Адмиралтейства до Садовой. В–третьих, люди передвигаются по центру в основном пешком, поэтому центр для них — это место, которое "нравится", в смысле в нем удобно и интересно гулять".

Спальный район — оппозиция центру в том смысле, что людям в нем, как правило, не нравится и неинтересно. Исключения — вроде создателя популярного "паблика" "Спальные районы страны Oz" Игоря Антоновского, считающего советские хрущевки и брежневки отвечающими идеям о невидимой архитектуре Ле Корбюзье, — крайне редки.

Впрочем, само понятие "спальный район" не менее дискуссионное, чем "центр". По словам архитектора и урбаниста Данияра Юсупова, можно выделить не менее трех типов "спальников": пространства в центре, используемые как спальные (например, Коломна); высотные новостройки и советская типовая застройка. Последнюю категорию обычно и имеют в виду, когда говорят про спальные районы.

Районы мечты

"Жилые микрорайоны, которые создавались в Ленинграде в 1970–1980–е годы, проектировались мощными институтами, учитывавшими и продумывавшими все — от глобальной концепции до мелких частностей. На подрамниках архитекторов появлялись залитые солнцем зеленые магистрали, уютные тихие дворы и красивые современные универсамы, детские сады и многофункциональные "стекляшки". Институты виртуозно рассчитывали сети, транспортные нагрузки, оптимизировали пешеходные пути. Это был подлинно научный комплексный подход, — считает совладелец Simmetria Architectural Bureau Александр Стругач. — Но именно в эти годы строительный комплекс, работавший в распадавшейся системе плановой экономики, стал особенно сильно сдавать. На благоустройство дворов и детские садики с каждым годом резервировалось все меньше средств. В итоге в 1990–е, когда СССР развалился, многие крупные проекты остались незавершенными. Одной из значительных проблем явилась и большая удаленность ряда таких территорий от центра".

Визуально среда периферийных микрорайонов стала деградировать в связи с резко возросшим вандализмом, продолжает Александр. "В начале 1990–х на Комендантском пр. стояли новенькие экспериментальные дома с помещениями для магазинов на первом этаже. Эти встроенные помещения были объединены в общую галерею, приподнятую над землей на полметра. Торговые ячейки, являвшиеся символом кооперации и нарождавшегося рынка, были оформлены в лучших традициях позднего СССР — с латунными профилями, высококачественным стеклом с резиновыми вкладышами, утепленными глухими вставками. Дома не подключили к сетям, в магазинчики никто не въехал. В итоге через полгода в этих чудесных галереях не осталось ни одного целого стекла. Страшно все это смотрелось".

Затем, как известно, первые этажи наиболее "вкусных" домов оккупировали магазины и салоны. Процесс коммерциализации первых этажей, когда торговые точки открывались в квартирах, расположенных на первых этажах, шел в основном до начала 2000–х, но локально теплится и ныне. "Так уютные дворики и зеленые зоны, придуманные в проектных НИИ, остались лишь на бумаге", — резюмирует Александр Стругач.

Илья Тюкин: чем высотные дома-муравейники лучше малоэтажной застройки

Илья Тюкин: чем высотные дома-муравейники лучше малоэтажной застройки

1810
Илья Тюкин, директор ГК "Арт–фасад"

Люмпенизация

Параллельно с деградацией среды спальных районов произошел процесс люмпенизации части местного населения. По словам доцента НИУ ВШЭ в Петербурге Елены Кудрявцевой, тренд объясняется особенностями расселения в советское и постсоветское время. При этом если люмпенами в 1970–1980–е годы становились приезжие, не сумевшие встроиться в ритм Ленинграда, то сейчас люмпенизируется местное население. "К концу советского периода люмпенизация была более явно выражена в центре города из–за коммунальных квартир: в то время более–менее крепкое, социально активное население уехало в отдельные квартиры — в основном на периферии. А сейчас мы видим обратную картину: начинается ярко выраженная люмпенизация районов, которые были новостройками в 1960–1970–е годы.

Причем это проблема снижения не столько уровня жизни, сколько уровня социальной активности и социальных желаний. Многие из тех, кто получил квартиры в советских новостройках, уже умерли, и остались их внуки. Вот эти внуки, выросшие в условиях относительного достатка, не получив толком образования (потому что не очень–то и хотели), сейчас доживают в квартирах. Квартиры начинают приходить в упадок, внуки спиваются, они толком нигде не работают. Это целые сообщества в микрорайонах: можно заметить, как с утра эти люди собираются на полянах и начинают распивать алкоголь".

Другой социальный тренд, отчасти связанный с люмпенизацией, — рост локального патриотизма. Используя терминологию социологов, это "обиженный патриотизм" — базирующийся на противопоставлении "тут" и "там" (и если Россию противопоставляли Западу, то периферия является антонимом центра). Патриотизм вопреки обстоятельствам. Самый яркий пример — Купчино: местная группа "Вконтакте", насчитывающая 25 тыс. человек, — одна из самых живых в сегменте; местный краевед Денис Шаляпин 2 года назад выпустил книгу об истории района; в этом году вышли "Записки купчинского гопника" Глеба Сташкова; дизайнер Евгений Потехин создал собственную марку одежды, обыгрывающую название Kupchino на свитшотах и футболках.

Третий тренд, позитивный, — жители старых "спальников", глядя на новые высотные микрорайоны, вроде тех, что выросли у станции метро "Парнас" и в Шушарах, пересматривают свое отношение.

По сравнению с новыми монстрами "хрущобы" кажутся не такими уж и ужасными, говорит Данияр Юсупов. Поэтому жить люди предпочитают все же в бывших новостройках — сдавая жилье в новых в аренду.

Децентрализация

Готовя материалы для разработки "Стратегии 2030", комитет по экономической политике и стратегическому планированию выяснил, что в условном центре сосредоточено более трети рабочих мест: 900 тыс. против 2,5 млн в целом по Петербургу. При этом собственно в спальных районах живет около 4 млн человек. Неудивительно, что рано или поздно должен был начаться процесс децентрализации, инициируемый как сверху (Смольным), так и снизу (местным населением и предпринимателями).

"В спальных районах масштабы всего — домов, пустых пространств — настолько велики, что самоорганизовываться очень трудно. Когда вы селите в один подъезд тысячу человек, им трудно вылиться в сообщество, потому что сообщества в несколько сотен индивидов не бывает. В этом смысле во дворе–колодце в центре гораздо проще знать всех в лицо и объединиться с какой–то целью", — считает программный директор института урбанистики "Среда" Олег Паченков. "Есть исследования, которые говорят о зависимости уровня самоорганизации сообщества от высотности здания и количества жильцов. Например, чем выше здание, тем меньше вероятность, что в случае опасности другие жильцы вызовут вам полицию", — говорит Елена Тыканова.

Децентрализация видна и в том, что в спальных районах появляются учреждения и заведения, более характерные для центра. В частности, гастрономического и питейного свойства. Так, например, в типовом ТРЦ "Заневский каскад" в прошлом году посреди фуд–корта появилась кофейня Luigi Cafe, с пианино и десертами от итальянского шефа.

Подобное заведение более привычно смотрелось бы на Невском пр. или в какой–нибудь хипстерской агломерации вроде лофт–проекта "Этажи". "В то время было легче найти аренду на окраине, чем в центре. Это сейчас кризис и в центре много свободных мест, — объясняет владелец Luigi Cafe Александр Виноградов. — А второе — мы подумали, что в центре и так очень много кофеен. Почему бы не открыть что–то хорошее не в центре? Моя любимая история — про бабушку, которая живет в двух станциях метро. Она часто приезжает и рассказывает: "Когда я была молодая, жила в Риге с родителями. И с тех пор запомнила вкус кофе. Вы знаете, что в Латвии самый вкусный кофе? И вот я к вам хожу — понимая, что с тех пор я кофе и не пила". По словам Александра, через несколько месяцев еще одна кофейня откроется в Купчино, а до этого — на Большой Конюшенной ул.: "У нас обратное движение: сначала открылись на окраине — потом в центре".

Что касается заведений культуры, то яркий пример — театр "Буфф", также расположенный на Заневском пр. "Начнем с плюсов: во–первых, мы единственный театр в Красногвардейском районе, и конкурентов тут нет. Второе — расположение рядом с метро. И еще: у нас есть своя парковка, в то время как в Центральном районе это проблема, — перечисляет специалист по связям с общественностью Маргарита Маркелова. — Минусы: плотное движение в сторону "Ладожской" в час пик и то, что театр не находится рядом с культурными достопримечательностями, поэтому у нас не так много пеших туристов".

Как у них

В Европе есть как удачные, так и неудачные примеры трансформации периферийных районов. В качестве удачного Данияр Юсупов упоминает район Марцан в Берлине: "Это один из самых больших "спальников", возведенных в Европе в эпоху панельного домостроения. Чтобы ввести его заново на рынок недвижимости, здесь "выстригали" этажи, уменьшая высотность, комнаты и балконы делали больше, организовывали выходы на приватные участки. Все это происходило при государственной поддержке".

Олег Паченков приводит другой пример в том же Берлине — Мауэрпарк, организованный на месте снесенной стены: "Там появилась довольно простая инфраструктура: бетонная баскетбольная площадка и амфитеатр, который поднимается к холму. На его вершине — стена, отгораживающая парк от стадиона: это официальная точка граффитистов.

И еще один элемент — блошиный рынок по выходным. И если прийти сюда в выходной день — это общественное пространство мечты. Туда приходят десятки тысяч людей и делают что хотят: жонглируют, жарят шашлыки, играют в баскетбол или бадминтон.

Предприимчивый ирландец приносит ноутбук и колонки и устраивает в амфитеатре караоке. Никто не оккупирует территорию — она принадлежит всем. Фантастическое место".

"В Европе много делают на уровне генеральных планов городов, чтобы не допустить самого понятия "спальный район", — добавляет вице–президент фестиваля "Артерия" Илья Филимонов. — Например, в Милане генплан основан на формировании в таких районах мест приложения труда, общественных пространств и центров — это движение от центра, создание комфортной среды, которая влияет на людей и побуждает их к развитию".

Есть, впрочем, и примеры малоудачной работы со "спальниками" в Европе. Наиболее очевидный — копенгагенский район Орестад: построенный уже в новом тысячелетии, он, несмотря на дизайнерский блеск, стал практически аналогом нашего Парнаса, местом пустынным и пугающим. "Орестад — это пример того, как бизнес–интересы "отжимают" социальные. Несмотря на то что там исправный архитектурный дизайн, есть дизайн открытых пространств, это все равно дома, населенные мигрантами", — говорит Данияр Юсупов.

Честно говоря, мне очень сложно представить, что пространства периферийных микрорайонов Петербурга в ближайшее время смогут превратиться во что–либо более пристойное. Особенность больших комплексных проектов в том, что вложение средств происходит, как правило, один раз. Потом — только обслуживание и поддержание формы, это в лучшем случае. Проще говоря, такие вещи строятся раз и навсегда. В случае с питерскими микрорайонами 1990–х — начала 2000–х шанс, мне кажется, уже упущен. Вряд ли кто–либо на практике будет заниматься их серьезным глобальным рестайлингом. Девелоперы при любом раскладе всегда будут хотеть работать с чистого листа. Наиболее очевидно это доказывают проекты намывов. Для всех оказывается выгоднее создать совершенно новую территорию, где можно будет играть по новым правилам, чем реконструировать или переделывать среду проблемных окраин. О благоустройстве и гуманизации среды микрорайонов речи не идет. Так что это возможно только лишь в формате экспериментальных программ или точечной благотворительности. Вероятно, эти районы и кварталы будут продолжать деградировать, пока не произойдет какой–то качественно новый переход. А произойти это может гораздо раньше чем через 20 лет. Так, к примеру, знаменитый гонконгский район Каулун, представлявший собой сверхплотный мусорный город, после определенных политических событий очень быстро расселили и полностью снесли в кратчайшие сроки. Это была буквально санитарная спецоперация. Теперь на этом месте совсем другая застройка.
Александр Стругач
совладелец Simmetria Architectural Bureau
Хрущевки и брежневки перестают быть однозначно спальными, потому что с укреплением сети метро, открытием новых станций все первые этажи оказываются выбриты щелевым девелопментом. Впрочем, на практике это выглядит так: одни люди просыпаются и покидают "спальники" — на их место приезжают те, кто работает в щелевом девелопменте. Чтобы этот процесс развивался не стихийно, хорошо бы придать ему форму не только юридическую, но и сделать нечто вроде мастер–плана развития данных сервисов. Одновременно они могут служить укреплению локального сообщества, его представители будут иметь отношение к мелким бизнесам, которые происходят в пространстве их жизнедеятельности. Второй момент: в районах, которые принято считать спальными, растет запрос на определенную категорию пространств, где можно заняться некоторыми видами производств, разместить свое рабочее время. В Купчино проживают сотни тысяч людей, при этом набор публичных сервисов там очень скуден. Если там столько людей, будем считать, что они более–менее разные. Пока же обстоятельства делают их более–менее одинаковыми: привычная ассоциация при слове "купчинцы" — люди в шлепанцах и трениках. А если ты не такой — садись на метро и уезжай в другое пространство.
Данияр Юсупов
Данияр Юсупов
архитектор
Я сам вырос в спальном районе на Гражданке. Мне все казалось прекрасным: двор жил. Но сегодня обитатели спальных районов предъявляют другой запрос — а районы все те же. Они должны меняться, должен появляться другой способ времяпрепровождения. В 1990–е годы (как мне кажется, из соображений безопасности) исчез способ проведения времени во дворах. Одновременно усложнился образ жизни. В СССР все были более–менее одинаковы. Сейчас мы имеем людей с разным стилем жизни, и каждый вполне мог бы пользоваться общественными пространствами, чтобы реализовывать свой стиль жизни. Кому–то нужен открытый wi–fi, чтобы сидеть с ноутбуком на солнышке. Кому–то нужны скамейки, чтобы пить пиво, кому–то — чтобы играть в домино. Кому–то нужны пивные бары, кому–то — винные. Все эти люди живут в одном пространстве — большом, сплошном, ни для кого. Сегодня это не общественные пространства, а пустыри между домами. Их нужно сегментировать, разделить на части, которые бы отвечали запросам разных групп. Пенсионерам нужны клумбы, а молодежи — ходить по газонам. Сейчас эти пространства принадлежат машинам. Если ничего не менять — и через 10, 20 лет так оно и будет: они останутся бессмысленной городской тканью, обслуживающей странные потребности городской жизни, вроде парковки, но не обслуживающей те способы жизни, которые кажутся более важными.
Олег Паченков
Олег Паченков
программный директор института урбанистики "Среда"
Новости партнеров
Реклама