Ольга Комок Все статьи автора
18 декабря 2020, 14:39 244

Литература и жизнь: "В поисках утраченного времени" на Второй сцене БДТ

Фото: Станислав Левшин

Удивительно литературоцентричен наш мир, наш театр и наш зритель, наконец. Искуплением всех грехов для одинокого, больного Марселя Пруста на закате его жизни служит то, что книга всё–таки будет написана.

Михайловский театр пообещал зрителям показать "Щелкунчика" онлайн

Михайловский театр пообещал зрителям показать "Щелкунчика" онлайн

120

В инсценировке романа "В поисках утраченного времени", точнее, в его дайджесте, виртуозно созданном Асей Волошиной, лукаво названном "Свер[ш / ж]ение романа" и поставленном Денисом Хуснияровым на Второй сцене БДТ, эти слова — "Будет книга!" — повторяются с детским изумлением и настойчивостью.

Будущая книга, которую уже читают ушедшие в мир иной персонажи — Бабушка, Мама, Альбертина, — оправдывает всё: ночные астматические бдения, дневную маету, бесконечную прокрастинацию, любовные неудачи, большие потери и маленькие предательства. Альбертина, ставшая в спектакле единственным объектом вожделения и ревности, а потом скуки и забвения, возмущается: как он мог меня так мучить, а потом так описать?! Однако её бунт не может поколебать катарсиса Мамы, Бабушки и самого Марселя Пруста (персонажа, разумеется, а не автора).

Зрители, судя по замыслу авторов, тоже должны испытывать чистую радость и ждать продолжения театрального сериала: в рамках экспериментальной программы БДТ "Четыре. Современная режиссура в Каменноостровском театре". Денис Хуснияров и Ася Волошина намерены в течение двух ближайших лет представить ещё четыре постановки по семитомному роману.

Сложная задача решена с радикальным минимализмом. От двух с половиной тысяч персонажей романа осталось всего ничего: три женщины трёх возрастов (вышеупомянутые Бабушка, Мама, Альбертина) и три Марселя Пруста (юный, зрелый, автор).

Всё дело происходит внутри кинокамеры с её тремя отсеками–планами: дальний (прошлое), средний (настоящее), ближний (будущее). На дальнем плане одышливо сипит Сергей Стукалов — Пруст, то ждущий телефонного звонка от Альбертины, то обижающийся на мать, не поцеловавшую его на ночь. На среднем о знаменитых пирожных–мадленках, смерти Бабушки и безуспешных попытках сесть за работу с прохладцей повествует повзрослевший и поумневший Пруст — Виктор Бугаков. На авансцене в режиссёрском высоком кресле сидит Иван Кандинов, даже внешне похожий на писателя с его круглыми глазами и щеками. Он с неожиданным азартом обращается прямо к залу, поясняя устройство своего романа (который как готический собор, последняя глава написана сразу после первой, вот это всё), и цитирует издателей, отказавших в публикации (например, известное "Не могу уразуметь, зачем какой–то господин изводит тридцать страниц на описание того, как он ворочается с боку на бок в своей постели, прежде чем заснуть").

На протяжении двух часов кинокамера–сцена постепенно отъезжает от нас, обнажая поле для игры в бадминтон. Три Пруста меняются ролями и местоположением — Пруст–автор умирает с бадминтонной ракеткой в руке. На пустом поле — читай, в вечности — встречаются все персонажи с романом в руках. Впрочем, три женщины читают его с самого начала.

Форма спектакля идеально симметрична. Инсценировка сконструирована блестяще: минимум персонажей и сюжетных линий позволяет максимум словесных повторов, которые и демонстрируют работу сознания и памяти — центральный предмет внимания самого Марселя Пруста (автора, не персонажа).

Над кем смеётесь: "Сказка о царе Салтане" в ТЮЗе

Над кем смеётесь: "Сказка о царе Салтане" в ТЮЗе

222
Ольга Комок

Однако в Каменноостровском театре в победу литературы над "живой жизнью" верится с трудом, а разделить счастье обретения романа с его персонажами удаётся не вполне. И всё из–за интонации. Роман ещё современники называли симфонией. В БДТ же звучит не оркестровое полотно и даже не секстет, а набор отдельных партий.

Мама — Ирина Патракова — выражается с эдакой бытовой "взрослой" сухостью, и на каждый её укоризненный оклик "Марсель!" все три Пруста немедленно отзываются хором: "Ну мама!" Бабушка — Екатерина Толубеева — выступает в большом стиле. Её великосветски–театральные монологи и речитативы совершенно не вяжутся с намеренно искусственной, кукольной подачей Альбертины — Карины Разумовской.

Три Пруста тоже словно из разных опер: один психологически обострён, второй вял и монотонен, третий — живчик с неожиданными бытовизмами. И сколько бы ни объяснять этот разнобой логикой трёхгранной конструкции спектакля (а объяснить–то легко), избавиться от ощущения непредумышленной неестественности звучащего текста трудно. Впрочем, кто говорил, что Пруст — это легко? Вот то–то же.

Выделите фрагмент с текстом ошибки и нажмите Ctrl+Enter
Новости партнеров
Реклама