17:0226 сентября 2014
Мне сложно говорить о Татьяне Толстой. Во–первых, кто я такой? Я, собственно, никто, а она живой классик. Во–вторых, я не понимаю женскую прозу. Точнее, не могу понять. А Татьяна Никитична, хоть и классик, к этой самой женской прозе явно тяготеет.
Мне сложно говорить о Татьяне Толстой. Во–первых, кто я такой? Я, собственно, никто, а она живой классик. Во–вторых, я не понимаю женскую прозу. Точнее, не могу понять. А Татьяна Никитична, хоть и классик, к этой самой женской прозе явно тяготеет.
Объясняю. Беру новую книгу "Легкие миры". Начало рассказа: "Вот купила я себе в Нью–Йорке красивую шелковую кофточку". Следующий рассказ начинается так: "Шли с Ириной по улице в Сохо. Видим — в витрине сумочка". Ну не может мужчина об этом читать. Поэтому я, естественно, предпочитаю прозу мужскую. То есть такую: "Купил я в Нью–Йорке литровую бутыль вискаря". Или: "Вижу — в витрине водяра стоит. И шпроты". Об особенностях мужской и женской прозы поговорили. Теперь — о новой книге Татьяны Толстой "Легкие миры". Александр Генис уверяет, что Толстая "совершила революцию: перешла от третьего лица к первому". Пусть будет революция. По–моему, сейчас ее все кому не лень совершают. А некоторые вообще не парятся — сразу начинают от первого.
Книжка Толстой — этакая солянка. Накрошили в нее всего, что попалось под руку. Сначала — рассказы. Самый длинный, который дал название всей книге, — на 55 страниц. Татьяна Никитична рассказывает, как купила дом в Америке, а потом продала. Рассказ в прошлом году удостоился Премии Ивана Петровича Белкина. Тут уж и обсуждать нечего. Затем идут совсем коротенькие рассказы, похожие на посты в социальных сетях. Возможно, они постами и являются. Я не против. Хорошие посты лучше, чем плохая литература. Более того, и средненькие посты лучше, чем средненькая литература. Потому что короче. А посты Толстой — хорошие.
После постов присобачено интервью с автором из журнала "Слон". Видимо, оно должно что–то разъяснять. Мне, честно говоря, оно ничего не разъяснило. Но прочитал с интересом.
А разъяснять, наверное, все–таки призван рассказ "Волчок", которым книжка заканчивается. Был у мамы Татьяны Никитичны волчок. Из него выломали стерженек, поскольку волчок напевал "Боже, царя храни". И сломанный волчок спокойно пролежал до нашего времени. И ничего с ним не сделалось. Можно починить — и снова завертится. Вот и наше время с его запретами и затыканием рта — схлынет и пройдет. И ничего нам не сделается.
Хороший оптимистичный финал. И никакого злословия.
