"Выходной Петербург".  Леонид Парфенов: "Непонятно, откуда такие деньги"

Леонид, вы не раз проводили параллели между нашим временем и брежневским застоем.

— Вcе их проводят, не только я, никакой оригинальности в этом нет.

А если попробовать провести параллель между нашим временем и временем императорской России, которым вы сейчас занимаетесь. Какой период это будет, какая Россия?

— Николаевская вполне. Николая I, разумеется. Самодовольные, считающие себя непобедимыми, на деле год от года отстающие, немодернизированные, морально отстающие. Цепляющиеся за какую–то свою самость, называя это консервативными устоявшимися ценностями, и так далее, и так далее. А на самом деле видно, что это просто консервация статус–кво, когда чем дальше будет так же, как сейчас, тем лучше. И никто не чувствует движения вперед, не может объяснить какие–то перспективы.

К чему мы стремимся, какие у нас цели есть, где это целеполагание? Оно никогда не декларируется. Все время поддерживается статус–кво. Мы только лечим текущие болячки. И нам нужны какие–то несусветные внешние раздражители, типа требований Международного олимпийского комитета, для того чтобы мы что–то модернизировали на Черноморском побережье. Или есть требования ФИФА к 13 городам, в которых будет проводиться чемпионат 2018 года, поэтому мы там построим новые аэропорты. А так почему–то нам не приходит в голову построить в Саранске новый аэропорт. А если б не было футбола, никогда б в Мордовии не было современного аэропорта?

Нет саморазвития, нет заложенной пружины жизни, которая заставляет ее обновляться, двигаться вперед. Для этого мы должны принять на себя какие–то страшные обязательства. Сказать, что мы круто устроим саммит АТЭС, для того чтобы заняться Владивостоком. И теперь там эти мосты, ведущие почти в никуда, особенно второй, на пустынный остров, — мост, по которому никто не ездит.

И каждый раз это заявляется как новая национальная идея.

— Да, но она принудительная. Это от нас мир потребовал. Мы такие крутые, что без того, чтобы нам Олимпийский комитет, или ФИФА, или АТЭС чего–то не сказали бы, сами мы себя заставить это сделать не можем. Только в срок, который нам обозначен каким–то внешним раздражителем, мы будем сейчас страшными деньгами, заливая нефтедолларами Сочи, проводить самую дорогую Олимпиаду в истории.

Вы начали говорить о консервативных ценностях. Если посмотреть на них относительно Петербурга, который постепенно из таких клише, как "культурная столица" или "родина революции", превращается в родину законов о гей–пропаганде, казаков, крестных ходов. Вы, когда приезжаете сюда…

— Нет, я этого не чувствую. Нужно в этом все–таки жить, в этом котле нужно вариться. Я бываю в Питере несколько раз в год и не чувствую этого. Хотя, конечно, то, что имидж такой формируется, — это правда. Вы ведь сейчас говорите вещи, которые, может, не сами питерцы чувствуют, а это остальные про Питер теперь знают.

Да, именно…

— Потому что такого рода новости из Питера приходят чаще, чем какие–то другие, и его в итоге обзывают культурной станицей. Да, это есть, и это печально. Видите, у нас 13 лет питерского правления в стране, и городу какие только преференции ни давались, а ничего не получается. Работает только то, что устанавливается прямым административным диктатом. Вот суды переехали, вот штаб флота переехал, вот заставили зарегистрироваться компании, вот "Газпром" содержит "Зенит". Но никакая частная инициатива федеральной не стала. Есть отдельные деятели культуры, которые востребованы, но это личная доблесть Гергиева, или Шнура, или кого–то еще.

Вот, например, Пятый канал. Как его только ни пытались продвинуть, он все собирался быть каким–то рупором, голосом регионов и прочее. Не получилось — все равно все центральное у нас в Москве.

Если взять массмедиа Италии, например, общенациональные газеты есть и в Риме — Il Messaggero и La Repubblica, и в Милане — Corriere della Serа, и La Stampa в Турине. И все имеют корреспондентов в Москве, так у них принято. Вот у них децентрализовано действительно, а тут только административно: вот назначим в Питер вот енто.

То есть это наша провинциальность, но, с другой стороны, везде в России так же.

— Это не провинциальность, вся инициатива — она очень стреножена везде. Ведь и у Екатеринбурга нет какой–то своей миссии на остальную Россию, и у Нижнего Новгорода, и у Новосибирска. Ну вот был в Новосибирске Курентзис, вот переехал он в Пермь. Ну так это Курентзис, это не потому, что Новосибирск такой, а Курентзис — он и в Перми Курентзис (с 2004–го по 2011 год дирижер Теодор Курентзис руководил Новосибирским театром оперы и балета, с 2011 года — Пермским театром оперы и балета. — Ред.). Это слишком централизованная, слишком зарегулированная и слишком загосударствленная наша жизнь, в которой нет инициативы.

Есть 5 млн человек, но ничего сами они не раскрутили. Только их земляки сидят в Кремле и оттуда, из Кремля, командуют: "Суды в Питер". Это же не естественно возникло, а из–под палки. Они же не хотели переезжать, им тут и жилье построили, и россиевский сенат и синод подновляли, но это же просто потрачены деньги и административный ресурс, это прямое приказное воздействие, а не естественно выросшая жизнь. А сменится правление — все опять скукожится, а будет следующий из Пензы — и туда все, значит, прольется?

А те маленькие инициативы, которые появляются в городе, вроде облагораживания своего двора или партизанской велодорожки? Из этих малых дел может ли, по–вашему, что–то вырасти, чтобы изменить имидж города?

— Не знаю. То, что вы называете, — это вопросы городского благоустройства. А вы меня спрашиваете как у внешнего человека, чем слывет город. Ничем он не слывет. Он все еще продолжает торговать старой славой, вот и все.

В Питере нет даже ощущения того, что он туристический центр. Даже это не удалось. Популярна же Прага, или Таллин, или Тбилиси раскрутился. А Питер не слишком дружелюбный город. Он дорогой, местами дороже Москвы. Если вещь не для совсем бабушек–пенсионеров, а качественная, она очень часто дороже, чем в Москве, поскольку выбора нет, она есть монопольно только в одном месте. Вот гостиницы просто неприличных денег стоят, а мини–отели совсем низкого уровня. Разрыв между низовыми вещами и очень дорогими несуразный, несусветный, непонятно, откуда такие деньги. Даже если смотреть на Хельсинки — он дружелюбный, для туриста съездить туда — это другие деньги и другая обстановка.

Если говорить о журналистике, то самая громкая история — ликвидация РИА "Новости" ради создания пропагандистского агентства "Россия сегодня". Как думаете, зачем это было сделано?

— Понимаете, наша власть — она такая. Она же не находится в диалоге, у нее считается высшей доблестью ошарашить. Решение должно быть совершенно неожиданным. Она же не снисходит к диалогу с нами, не объясняет свои поступки, она бог–громовержец. Та–дам! И опять тишина. Так она себя представляет. И это проходит, никто у нее ответа не спрашивает, или людей устраивает такой стиль властного руководства, или, по крайней мере, они точно против него не протестуют. А может, они просто не замечают и не видят, что это высокомерие. Это же, в конце концов, бюджетные средства, власть же не из своего кармана на развитие РИА выложила за 10 лет 1 млрд, как говорит Миронюк (Светлана Миронюк — главный редактор РИА "Новости". — Ред.). Это же мы, налогоплательщики, выложили.

Государство является лишь оператором наших денег, но ведет себя так, как Людовик: "Государство — это я". Власть полагает, что за те деньги, которые она раздает, ей должны быть лояльны, благодарны и вообще, что она этим покупает соответствующее к себе расположение.

Но кто–то и протестует, зарождались же и у нас какие–то настроения после прошлых выборов.

— Зарождались, но стухли. Не живет это, не входит в потребительскую корзину. Здесь нечего сетовать профессионально, можно сетовать как гражданин, как россиянин, что нет у нас гражданского общества.

Как думаете, когда может прийти следующая волна протестных настроений — к следующим выборам?

— Это от людей зависит, ведь та волна тоже внезапно возникла. Выборы были как выборы — они вечно были одинаковыми. Но вдруг в какой–то момент люди возмутились, решили, что это уже too much (англ. — слишком), что уже зарвались вконец ребята.

Если говорить о частных СМИ. У вас программа на "Дожде", на которую собирались деньги, но не собрались. Нереально сейчас в России вообще собрать деньги?

— Может быть, собрать можно, но не на это, не на журналистику точно. Никакой тяги и потребности к журналистике нет.

У нас нет в принципе общественно–политической жизни, странно было бы представить, что была бы при этом общественно–политическая журналистика. Ей и описывать особенно нечего — в стране один ньюсмейкер. Поскольку нет политической борьбы, не за чем следить. Людям это ни к чему, они не чувствуют связи своей жизни с тем, про что пишет пресса. У нас же микроскопические тиражи. И в Питере нет ни одного издания, которое бы действительно было бы в каждый дом, и в Москве, хотя там, может, "Московский комсомолец" отчасти.

Но, в принципе, у нас нет общенациональных газет, ну, тираж которых соответствовал бы 140–миллионному населению. Тиражи качественной прессы у нас меньше даже, чем в Польше. Я уже не говорю про Францию или Англию, которые гораздо меньше нас по населению.

Даже в Финляндии большие тиражи.

— Потому что есть общественно–политическая жизнь. Я недавно в Дании был. Главная газета у них называется Politiken. Идешь по Копенгагену утром, и все покупают эту Politiken, сколько людей идут, столько берут.

Казалось бы, какая у них политика, страна решенных вопросов. Дания занимает безусловно первое место по индексу человеческого счастья в мире, но есть какие–то страсти, которые стоят того. У нас газету с таким названием не продашь, меньше всего из всех газетных тем людей интересует политика.