Фабио Мастранджело: "Музыка — это не набор правильно сыгранных нот"

Сейчас вы проводите концерты, посвящённые десятилетнему юбилею "Северной симфонии". Как вы объясняете успех оркестра?

— Думаю, это всегда сочетание нескольких вещей. Но, наверное, важнейшую роль для "Северной симфонии" — оркестра Музыкального театра имени Шаляпина — сыграло то, что мы с самого начала существовали как будто немного вопреки обстоятельствам. Когда создавался коллектив, театр ещё назывался "Мюзик–Холл". И согласитесь, серьёзный симфонический оркестр внутри площадки с таким названием для многих звучит как диссонанс. У людей само слово "мюзик–холл" ассоциируется с чем–то лёгким, развлекательным, а не с академической музыкой, не с Бартоком или Малером. Но мы никогда не боялись доказывать, что являемся серьёзными музыкантами. Причём мы не только играли всех великих композиторов — Моцарта, Бетховена, Чайковского, но и постоянно удивляли публику. Я помню, например, наш абонемент "Музыкальное путешествие с Фабио Мастранджело". Каждый концерт был посвящён музыке определённой страны: мы играли произведения композиторов Венгрии, Швейцарии, Франции.

То есть вы сразу сделали ставку на риск и необычный репертуар?

— Да, мы не побоялись. Хотя многие нас сначала вообще не воспринимали всерьёз. Но, возможно, именно это и заставляло нас работать ещё больше. Я помню, как каждый раз залы в Театре имени Шаляпина были полны — а это полторы тысячи мест. И люди приходили не потому, что в программе было что–то лёгкое или знакомое. Они постепенно начали доверять нам. Наверное, это можно назвать куражом. Или лёгким сумасшествием. Но я действительно убеждён: если не рисковать — ничего серьёзного не достичь. В какой–то момент мы поняли, что публика чувствует эту внутреннюю смелость коллектива. Люди приходили уже не только на конкретное произведение — они приходили именно на нас.

В какой момент вы почувствовали, что отношение к оркестру у публики изменилось окончательно?

— Это случилось в 2023 году, когда театр наконец официально сменил имя и стал Музыкальным театром имени Фёдора Шаляпина. Переименовать государственное учреждение, а тем более присвоить ему имя великого музыканта, — это огромная работа, которую мы многие годы вели с директором театра Юлией Стрижак, — и преуспели. Губернатор Санкт–Петербурга Александр Беглов подписал отдельное постановление правительства города о нашем переименовании! Вслед за новым названием атмосфера вокруг изменилась моментально, будто люди ждали этого серьёзного статуса. Мы и сами почувствовали себя по–другому. Хотя, честно говоря, суть коллектива осталась прежней, мы и до этого работали абсолютно серьёзно. Просто теперь это стало очевиднее и для всех окружающих.

При этом о вашем оркестре часто говорят не только как о сильном коллективе, но и как о команде с особенной атмосферой. Насколько для вас важны человеческие отношения внутри оркестра?

— Это принципиально важно. Мне кажется, человек играет лучше, когда чувствует себя спокойно, свободно и понимает, что вокруг него сильные коллеги, с которыми хочется расти. Думаю, этого нельзя достичь ни путём дисциплины, ни жёстким поведением дирижёра. Для меня вообще не существует идеи, что музыканта страхом можно заставить играть лучше. Да, дирижёр должен быть требовательным. Да, иногда приходится ругать. Но унижать музыканта? Повышать голос? Нет. Любой дирижёр должен понимать: без оркестра он никто. Даже самый талантливый маэстро ничего не значит без людей рядом.

То есть вы скорее руководитель–партнёр?

— Наверное, да. Я очень люблю музыку. И единственное, что меня по-настоящему волнует, — чтобы она звучала как можно лучше. Музыканты это чувствуют. Они понимают, что ты требуешь не ради собственного эго, а ради результата.

За 10 лет наверняка появились свои внутренние традиции, шутки, какие-то ритуалы?

— Думаю, вам было бы очень весело поприсутствовать на наших репетициях. Причём я никогда заранее не готовлю шутки или истории — они возникают неожиданно для меня и тем более для музыкантов. Музыка — это ведь тоже язык. Иногда, чтобы объяснить нужное настроение, недостаточно говорить техническими терминами. Нужно создавать ассоциативные образы, рассказывать истории или описывать картины, о которых повествует эта музыка. Например, я могу вдруг сказать: "Представьте здесь облака". Или: "Здесь звук должен быть таким, как будто вы смотрите на море вечером". Я не объясняю подробно, какие именно облака или какое море. И каждый музыкант представляет что–то своё, у каждого возникает собственная картинка. Но удивительным образом это сразу меняет звучание. Наверное, это и есть одна из наших традиций — искать музыку через ассоциации, через эмоции, через внутренние образы.

Как меняется результат от такого подхода?

— Техника — это фундамент. Но музыка — это не набор правильно сыгранных нот. Есть дирижёры, которые работают только математически. Всё идеально точно, идеально ровно. Но иногда за этим нет жизни. Через истории и образы музыка рождает ощущение, состояние. Иначе зачем она вообще нужна?

Кстати, о состоянии и атмосфере. Вы часто говорите об особенной акустике в новом Концертном зале на Английской набережной — второй сцене Музыкального театра имени Шаляпина. Помните момент, когда впервые поняли, что это пространство уникально?

— Да, очень хорошо помню. И самое удивительное, что это произошло очень давно, ещё до полномасштабной реставрации. Как только власти города передали здание в оперативное управление театру, с нами связались по поводу визита принца Майкла Кентского в Петербург – его высочество желал в том числе осмотреть здание бывшей Англиканской церкви. Тогда оно находилось в ужасном состоянии, практически в руинах. Частично не было второго этажа, стены были разрушены. У оркестра даже не было времени отрепетировать в новом для нас помещении, настолько всё случилось быстро. Поэтому мы и не знали, что можно ожидать от выступления, не могли предсказать, хорошо ли инструменты будут звучать. В программе были Элгар и Чайковский — английская и русская музыка. И я до сих пор помню лица моих музыкантов в тот момент, когда прозвучали первые ноты. Все начали переглядываться и… улыбаться. Потому что звук оказался абсолютно невероятным и все почувствовали — это зал, в котором должна звучать музыка. Вместе с директором театра Юлией Стрижак нам удалось убедить правительство города, комитет по культуре Санкт-Петербурга поддержать реставрацию этого уникального памятника архитектуры и приспособить его именно под концертный зал. Мы бесконечно признательны властям за то, что они прислушались к нам и подарили всем петербуржцам новое музыкальное пространство. Сегодня я убеждён, что во всём городе нет зала, который был бы похож на наш.

Ещё особенным новый зал делает исторический орган ХIХ века. Как вам удалось восстановить этот, казалось бы, навсегда утраченный инструмент?

— Это подлинный английский инструмент 1877 года, созданный в Шеффилде фирмой Brindley & Foster. Сначала мы пригласили английского специалиста — Уильяма МакВиккера, одного из ведущих мировых экспертов. Он буквально жил внутри органа, по 10 часов в сутки изучал механизм. Вернувшись в Англию, Уильям прислал подробнейший отчёт, в котором описал состояние инструмента и обрадовал тем, что его можно вернуть к прежнему виду и сделать так, чтобы он зазвучал как раньше. Однако после начала СВО эксперт прервал сотрудничество с театром — и мы начали искать российских мастеров. Это был риск, потому что с английскими органами XIX века никто в нашей стране не имел близких отношений. В поисках помог Даниэль Зарецкий — выдающийся органист, профессор Санкт-Петербургской консерватории и человек, который понимает специфику конструкции этого инструмента. Реставрацией занимался Сергей Горохолинский — уникальный специалист, настоящий энтузиаст и мастер своего дела. Теперь орган звучит ровно так, как звучал в 1877 году. Многие органисты (и не только российские — из Италии, Германии, Мальты) уже играли на нём. И все в один голос говорят, что мы смогли подарить этому инструменту вторую жизнь.

Замечаете ли, что пространство само диктует вам репертуар?

— Абсолютно, есть моменты, которые нужно обязательно учитывать и подбирать особую программу. Потому что зал камерный — на 200 мест. И когда мы попробовали сыграть там большим симфоническим составом, выяснилось парадоксальное — акустика ухудшается. Чем больше инструментов мы использовали, тем менее прозрачным становился звук. Поэтому мы довольно быстро приняли решение отказаться играть там большие симфонические программы. Но это не ограничение, а скорее наоборот — новые возможности. У нас огромный репертуар для камерного оркестра, а работающий орган открывает совершенно отдельный мир. Один-два раза в месяц мы стабильно представляем программы на этой площадке, а в будущем планируем играть больше концертов для органа и камерного оркестра. Мне кажется, это будет потрясающе красиво. Мы стараемся держать высокую планку и постоянно удивлять публику новым.

Вы никогда не идёте по самому простому пути в выборе музыки. Что из недавнего вы добавили в репертуар по принципу "этого никто не знает, но это прекрасно"?

— Не хочу хвастаться, но это факт: у оркестра огромный репертуар — симфонический, камерный, оперный. И это помогает выбирать музыку не только по принципу "точно продадим билеты". Пожалуй, можно сказать, что я очень люблю эксперименты, потому стараюсь подключить к программам менее знакомые публике произведения. Например, недавно мы исполняли симфонию Поля Дюка. Все знают его "Ученика чародея", но многие даже не подозревают, что он написал симфонию. Или симфоническую легенду французского композитора Венсана д’Энди. Мало кто знает это произведение, да и что есть такой композитор. Приятно чувствовать, что публика доверяет моему вкусу. И поэтому я могу позволить себе чуть-чуть "проталкивать" музыку, которую иначе люди никогда бы не услышали.

Делаете исключение для фестивальных программ, которые рассчитаны на неподготовленного слушателя?

— Даже на фестивалях я придерживаюсь своей тактики. Допустим, в этом году на юбилейном, XV Санкт-Петербургском международном фестивале «Опера — всем» мы играем "Псковитянку" Римского-Корсакова. Согласитесь, это не самая популярная русская опера. А в прошлом году мы исполняли "Саломею" Штрауса. Сложнейшая музыка, непростая опера на немецком языке. И да, критика тоже была, но это нормально. Искусство не обязано нравиться всем. Честно говоря, мне кажется, было бы ужасно скучно жить в мире, где все думают одинаково.

Вы не раз шутили, что переехали "из самого русского города Италии в самый итальянский город России". Где вы ищете Италию в Петербурге, когда скучаете по родному Бари?

— У меня есть маленький кусочек Италии в Санкт-Петербурге. Достаточно просто открыть кухонный шкаф — и там сразу паста, томатные соусы, естественно с флагом Италии. Дома мы одинаково любим как русскую, так и итальянскую кухню. Но при этом я должен признаться: сегодня в Петербурге и Москве есть итальянские рестораны, где готовят не хуже, чем в Италии. А иногда даже лучше.

Это звучит как серьёзный комплимент российским рестораторам...

— Конечно, большой комплимент, но это правда. И может быть, прозвучит неожиданно, но я не могу сказать, что сильно скучаю по родине. Естественно, я люблю Бари, он много значит для меня. Там осталось много моих друзей, несколько родственников. К сожалению, папа и мама ушли, поэтому отчасти я потерял интерес бывать там. Знаете, своим детям и друзьям я всегда рекомендую жить интенсивно. И это касается всего. Если ты живешь интенсивно, то никогда не скажешь: "А я мог столько всего сделать, как я скучаю по прошлому…" Нельзя постоянно откладывать что-то "на завтра".

Знаете, кто чаще всего ни разу не был в Колизее? Римляне. Потому что они говорят: "Завтра пойду, потом". И так проходит жизнь. Мне кажется, человек начинает скучать, когда что-то не прожил до конца. Видимо, я просто до конца сделал всё, что возможно, у себя на родине. И всегда старался жить по-настоящему — в музыке, работе, отношениях с людьми. Сегодня мой дом — это Петербург и Музыкальный театр имени Фёдора Шаляпина.

Во вторник, 2 июня, "Деловой Петербург" чествовал выдающихся людей нашего города на торжественной церемонии в Мраморном дворце. С приветственным словом на открытии церемонии выступила генеральный директор Государственного Русского музея Алла Манилова, которая в эксклюзивном интервью рассказала журналисту "ДП" о стратегии развития музея.

С полным списком топ-менеджеров ведущих корпораций, деятелей культуры, искусства, науки и спорта, которые стали лицами "Золотого фонда" в 2026 году, можно ознакомиться здесь.